Сегодня я намеревался никуда не выходить из дома — необходимо было прийти в норму. Однако организовал я свое восстановление неверно — нужно было есть и спать, а я толком не делал ни того, ни другого. Вместо этого я по большей части валялся с книжкой. Когда в обед зашел Сергей, я тут же получил предложение, от которого невозможно было отказаться — ехать на Беличью.
Этого я желал давно. Беличья — одна из старых изб. В книжке про О.С.Тянь-Шанского я нашел ее снимок от 1940 г. Наверное она с тех пор была перестроена, но все же посмотреть было интересно. Она расположена на реке Чуне вверх по ее течению примерно в 8 км от Кокоринской, где мы с оператором недавно провели две ночи. Таким образом, она стоит немного в глубине заповедника, и этим тоже привлекательна.
Однако желание — желанием, а возможность была ограничена. Хотя прошло уже полдня, я все еще ощущал значительный упадок сил. О том, чтобы идти 8 км на сторону, не могло быть и речи. Тропа к Беличьей очень ровная и широкая — можно ехать на велосипеде. Она идет по прозрачному сосновому бору со светлым ягельным полом, и в других обстоятельствах это была бы прекрасная прогулка, но не сейчас.
Сергей это предусмотрел. От его следующего предложения также невозможно было отказаться. Ему нужно было проверить фотоловушки не только перед, но и за Беличьей, что удлиняло маршрут еще на полтора километра на сторону. По этой причине решено было идти на катере вверх по Чуне до порогов, а оттуда пешком. Это сокращало пеший путь примерно до 9 км всего. По ровной тропе это было приемлемо. В это время на реке выводков уже не было, и птиц мы не потревожим.
Пора сказать о названии Чуна. Это слово на саамском значит гусь. Таким образом, Чунозеро — это гусиное озеро, а Чунатундра — гусиная гора. Гусей мы здесь не видели, но, вероятно, они водились тут в прошлом. Вообще, птиц в этом году очень мало — единственная пара лебедей, два утиных выводка, и пара журавлей — вот все, что мне удалось наблюдать за все время.
К трем часам дня я выволок себя из дома. Несмотря на все обещаные удобства, настроения не было. Погода была пасмурная и ветреная. Сил было на грани — только дойти до катера. В него я даже не смог с первого раза залезть. Надежда была на то, что расхожусь.
Мы отчалили, и через обычные 30-40 минут были в дальнем конце Чунозера, где в него впадает Чуна. Небо было плотно затянуто тучками, но прогноз дождя не обещал. Тем не менее, было видно, что из некоторых тучек поодаль спускаются туманные шлейфы. Мы вошли в устье реки. Сергей бывает здесь редко, поэтому мы шли медленно, внимательно глядя в воду перед собой из опасения встретить камень. К счастью, обошлось благополучно.
Вода в этой реке меня потрясла. Казалось бы, это обычная лесная река, местами в нее впадают болотные ручьи, дно у нее не каменистое, а песчаное, и она довольно глубокая — местами метров до четырех. Вроде есть все основания увидеть коричневатую торфяную, не очень прозрачную воду, но нет. Здесь вода была кристальной чистоты и прозрачности — даже в самых глубоких трех- и четырехметровых ямах дно было отлично видно. Внизу проплывали подводные коряги, синхронно колыхались светящиеся зеленым травы, кое-где по стенкам росли пушистые водоросли. На полутораметровой глубине мы заметили килограммового хариуса с характерным спинным плавником-щеткой, от которого он и получил свое название. Такую прозрачную воду часто несут арктические реки, но обычно они каменистые, порожистые и быстрые. В лесной неторопливой полноводной реке я увидел это впервые. Впрочем, выше по течению Чуна действительно превращается в быструю, мелкую, каменистую и порожистую, но до тех мест несколько километров вверх по течению.
Мы высадились перед порогом, ступенькой почти во всю ширину реки. Только узкий проток там пропускал через себя всю воду, отчего течение в том месте сильно ускорялось. Выбравшись на крутой лесной берег, мы привязали катер, взяли рюкзаки, и пошли. Отсюда до избы было примерно три километра по широкой ровной тропе. Лес по сторонам стоял такой же, как я видел у Кокоринской, в начале этой тропы. Это прозрачный сосново-березовый лес с ровными, стройными деревьями. Особенностью, как и там, была светлая ягельная подстилка — широкие ковры светлого мха практически без черничной подушки.
Вскоре мы были у избы. Она стоит в лощинке между двух лесистых склонов у берега реки. Здесь Чуна той же ширины — около 15 метров, но уже такая мелкая, что ее можно перейти пешком. Это компенсируется более быстрым течением. Изба оказалась старой, но крепкой. Внутри было светлее, чем в Кокоринской, благодаря большего размера окнам. Как и там, здесь были просторные сени и одна жилая комната, в которой имелось два отдельных спальных места. На одном из них был матрас, второе до этого момента было просто деревянной лежанкой. Теперь Сергей привез второй матрас, который тут же и постелил. В избе были и другие обычные удобства — умывальник и газовая плитка. Электричества тут нет.
Мы перекусили, и теперь пили чай. Мое состояние улучшалось медленно. С одной стороны, я действительно расходился, с другой — упадок сил все еще был в силе. Нужно было проверить дальние фотоловушки, и мы вышли налегке. Оставалось полтора километра пути, на этот раз по влажному лиственному лесу. Тропа тут все еще была, но местами узкая, и даже затопленная.
Тут начали встречаться следы прошлого — бывшей лесозаготовительной базы. Когда она тут действовала — неясно. Может, в тридцатых, а может, в пятидесятых. Мы прошли два ручья, где еще торчали сгнившие балки деревянных мостов, и еще один ручей, где их уже почти не было видно. В конце пути мы оказались на самой базе — тут стоял остов крупного бревенчатого дома в шесть комнат, крыша которого уже провалилась, и не все стены были на месте. Поблизости был полуразобранный гусеничный тягач на экзотическом пиролизном ходу, а в стороне — остатки лесопилки с таким же приводом. Порывшись в каком-то полузаросшем баке на земле, Сергей нашел там лосиные рога и топор в неплохой сохранности. Топор он оставил на месте, а рога решил прихватить с собой.
Последняя фотоловушка находилась в конце этой базы рядом с рамой железной кровати, посреди которой росла уже довольно толстая сосна. Тут зарядил несильный дождик, и мы поспешили в обратный путь. В избе мы снова выпили чаю, передохнули, и направились назад к катеру. Дождя уже не было, и этот отрезок мы прошли без происшествий.
Обратный путь на катере по Чуне был не менее живописным. Уже наступили сумерки — погода была пасмурная, и вода приобрела характерный черный глянец. Ветер утих, волны улеглись, и вода стала почти совсем гладкой. Русло реки извилистое, и мы проходили поворот за поворотом, за которыми открывались все новые виды — то живописные деревья по берегам, то высокий склон холма в просвете над рекой, с бело-серыми слоями облаков над макушкой.
Дойдя до устья, мы обнаружили, что ветер над озером усилился — он и на том пути был свежим, а теперь покрепчал. Волны в этом конце были такие, что катер ударялся в них всем своим пузом. На особенно крупных волнах приходилось даже привставать, чтобы не получать с размахом скамейкой по заднице. Мы ждали, что в середине озера волнение будет еще больше — там роза ветров, и такие волны могут бить со всех сторон. Однако, приблизившись, мы с удивлением обнаружили почти спокойную воду — не было даже обычного волнения. Вблизи усадьбы озеро и вовсе успокоилось, и до причала мы добрались по гладкой воде.
Было одиннадцать вечера, когда мы вернулись, и я направился к Николаю, чтобы узнать, как он сходил. Николай лежал на диване; вид его был усталый, но странно довольный. Тут я и узнал, что ходил он один, и терзания совести у меня возобновились. Мы поговорили о дальнейших планах — в понедельник он думал отправить меня с Натальей на Нявку. Этому я был очень рад — там мне бывать еще не приходилось, хотя многие туда отправлялись регулярно.
С этим я и пошел к себе, спать. Завтра, в воскресенье, уже никому не уговорить меня выйти из дома.